<<
>>

ГЛАВА I. ХАРАКТЕРИСТИКА ИСТОЧНИКОВ И ИСТОРИОГРАФИЯ

Источники[95]. Основными источниками данной работы являются труды Э. Юнгера, в которых представлен проект «тотальной мобилизации». Это поли­тико-философские «большие эссе»: «Тотальная мобилизация» (1930) и «Рабо­чий.

Господство и гештальт» (1932). Эссе «Тотальная мобилизация» было впер­вые напечатано в 1930 г. в сборнике «Война и воин»[96], издателем которого был сам Э. Юнгер. Помимо его сочинения, в этот сборник вошли статьи В. Беста, А. Э. Гюнтера, Ф. Хильшера, Ф. Г. Юнгера, Э. фон Заломона и В. фон Шрамма. Э. Юнгер назвал эссе «Тотальная мобилизация» центральным в своем творчестве. В письме Л. Альвенсу от 4 апреля 1930 г.[97] он писал: «Я обращаю Ваше внима­ние не столько на мое эссе «Тотальная мобилизация», сколько на мысль, кото­рая заложена в его основании. Вы быстро поймете, что это та мысль, с которой мы работаем и которую мы различными способами можем применить к эмпи­рическому миру, - тот ключ, который, надеюсь, будет использован»[98]. Краткая версия эссе под названием «Мобилизация немца» вышла в журнале «Противо­стояние. Журнал национал-революционной политики» в апреле 1930 года. До 1934 г. это сочинение было неоднократно переиздано[99]. Позднее эта работа бы­ла включена в десятитомное собрание сочинений[100], в пятый том под общим на­званием «Эссе. Размышления о времени», которое было издано Клеттом в 1960 г. В предисловии к тому, в котором было опубликовано это эссе, Э. Юнгер пы­тался отвести обвинения в причастности к идеологии национал-социализма, упирая на то, что был лишь «сейсмографом» своего времени. «Тотальная мо­

билизация», как и многие другие сочинения, претерпевала постоянные измене- ния[101][102]. Уже редакция 1931 г. содержит значительные сокращения, позднее труд был еще несколько раз переработан. Последняя версия «Тотальной мобилиза­ции» совместно с эссе «Рабочий.

Господство и гештальт» вошла в 18-томное издание сочинений, первая была вновь переиздана в 2001 г. в сборнике поли-

тической публицистики Э. Юнгера 1919-1933 гг. под редакцией С.О. Берггет-

ца

101

В седьмом томе 18-томного собрания сочинений Юнгер предпослал «То­тальной мобилизации» следующие строки[103]: «Спустя почти 50 лет после пер­вого издания я, занятый тем временем уже совсем другими вопросами, наконец, окончательно отредактировал это сочинение. В течение прошедших десятиле­тий это происходило не раз, так как оно часто издавалось. Окончательная про­верка должна была отделить субстанциональное ядро от акцидентальных об­стоятельств. От беспристрастного читателя не укроется то, что это ядро до сих пор справедливо и долго еще будет оставаться таковым. Гонка вооружений ми­ровых держав достигла планетарных масштабов [...]. И небольшие государства, такие, как, например, не так давно Эфиопия, угрожают, в крайнем случае, про­вести Тотальную мобилизацию. Это понятие вошло в политику, как в полити­ческую полемику, так и в реальность. Все вооружаются, и все упрекают в этом друг друга. Этот порочный круг и клеймят, и одновременно празднуют на па­радах. Очевидно, тогда было подмечено нечто принципиальное. Освобождение ядра от всего второстепенного призвано обнажить это видение. И напротив, особое положение Германии между двумя мировыми войнами, состояние мо­лодого поколения после четырех лет смертельной борьбы и последовавшего за

ней заключения Версальского Договора, потеряло былую остроту, хотя и не ут­ратило своего исторического (выделение автора) значения; для него справед-

103

лива первая редакция».

«Рабочий. Господство и гештальт», составляющий с «Тотальной мобили­зацией» единое целое, опубликован в восьмом томе 18-томного собрания со­чинений (1981 г.)[104][105]. Впервые эссе «Рабочий» вышло в свет в 1932 г. в уже упо­минавшемся издательстве «Hanseatische Verlagsanstalt» и до 1941 г. было четы­режды переиздано[106], но не подверглось сколько-нибудь значительным измене­ниям.

В предисловии к изданию «Рабочего» 1963 г. автор написал: «Сочинение о Рабочем вышло осенью 1932 года, в то время когда несостоятельность старо­го и появление новых сил не подлежали уже никакому сомнению. Оно пред­ставляло и представляет собой попытку занять ту точку, откуда можно было бы не только понимать, но, пусть с долей риска, также и приветствовать события во веем их многообразии и противоречивости»[107]. 32 года спустя после появле­ния «Рабочего», в 1964 году, вышло небольшое сочинение «Maxima-Minima. Заметки по поводу «Рабочего»»[108](1964), содержащее комментарии, заметки и пояснения к «Рабочему» в форме коротких максим. В целом, книга служит двум основным целям - установлению «сейсмографического» кредо Юнгера и очередному под-тверждению справедливости пророчеств, высказанных авто­ром в «Рабочем», правота которых иллюстрируется современными события­ми и процессами.

Также были привлечены все основные произведения раннего периода творчества Э. Юнгера (1920-1933), как литературные, так и публицистические, позволившие получить более четкое представление о процессе создания проек­та «тотальной мобилизации». Среди литературных произведений следует особо выделить военные дневники, посвященные переработке опыта первой мировой

войны: «В стальных грозах» (1920), «Борьба как внутреннее переживание» (1922), «Огонь и кровь» (1925), «Огонь и движение» (1930 г.). Для более глубо­кого проникновения в мыслительную структуру Э. Юнгера автор данной рабо­ты ознакомился с оригиналами записных книжек, которые составили позднее основу военных дневников.

Под общим наименованием «политической публицистики» объединено около 130 статей Э. Юнгера в периодической печати, увидевших свет в период с 1919 по 1933 г. Работы периода после 1934 г. были привлечены в той мере, в какой они так или иначе касаются проекта «тотальной мобилизации».

В работе были использованы документы из собрания Немецкого Литера­турного Архива (г. Марбах), куда после смерти писателя в 1998 г.

было переда­но его литературное наследие[109] и личная библиотека. Ценным источником по­служили собрания почитателей творчества Э. Юнгера (собрание Х.-П де Кудра, Бедекера, Х. Мюльайзена и др.), его переписка, как опубликованная[110], так и неопубликованная. В письмах Юнгер затрагивал некоторые принципиальные, неоднозначные моменты своих произведений, давал авторскую интерпретацию своей концепции в нескольких выразительных фразах. Это тем более ценно, что Э. Юнгер считал невозможным для автора комментировать свои произведе- ния[111]. Переписка же представляла собой то духовное пространство, в котором идеи писателя выкристаллизовывались и представлялись на рассмотрение близких ему людей. В качестве вспомогательного источника были использова­ны газетные и журнальные публикации с 1930 по 2000 г. из собрания Архива

газетных публикаций[112], посвященные творчеству Э. Юнгера, а также интервью с ним.

Историография[113]. В первую очередь следует отметить, что в отечест­венной исторической науке до сих пор не предпринималось попыток анализа проекта «тотальной мобилизации» Э. Юнгера в контексте проблематики мо­дерна. Подобный анализ предполагает необходимость реконструкции полити­ко-философского творчества Э. Юнгера в целом, которая также отсутствует в современной исторической и философской литературе.

В Советском Союзе работы Э. Юнгера были известны лишь узкому кругу специалистов по германской филологии и философии[114]. Широкой публике ав­тор был доступен не в контексте своих сочинений, а лишь по статьям, подвер­гавшим его творчество критическому рассмотрению. Идеологические и поли­тические позиции Э. Юнгера, рассмотренные сквозь марксистско-ленинскую оптику, были отнесены к разряду крайне реакционных и отвергнуты как не вписывающиеся в марксистский идеологический канон. Кроме того, отсутство­вал контекст для восприятия и интерпретации произведений Э. Юнгера. Авто­ры «консервативной революции», а позднее, представители консервативного течения в литературе Западной Германии подпали под тот же идеологический запрет, что и сам Э. Юнгер. В определенной степени, недостаточное воспри­ятие произведений Э. Юнгера в России было следствием его маргинального по­ложения в немецкой литературе.

Поводом для первого обращения к Э. Юнгеру в 1960-х гг. стало, как это следует из названия одной из статей - «Десять томов ненависти», - во-первых,

издание десятитомного собрания его сочинений, а во-вторых, полученные им в предыдущем десятилетии многочисленные награды[115]. Функция статей 1960-х гг. - снабдить потенциального читателя Э. Юнгера идеологическим инструмен­том, сформировать негативную оптику. Авторы особо выделяют антигуманизм писателя и универсальность его милитаризма.

Статьи Л. Черной (1962, 1963), написанные в рамках дискурса холодной войны, характеризуют Э. Юнгера как нацистского и неофашистского автора, который совместно со своими западногерманскими коллегами по писательско­му цеху занимается антисоветской пропагандой[116].

По мнению профессора МГУ им. Ломоносова А. Карельского (1963, 1964) Э. Юнгер нес «идеологическое знамя тех, кто обильно насытил историю кровью, пеплом и преступлениями»[117]. В 1964 г. А. Карельский впервые кос­нулся эссе «Тотальная мобилизация»: «В 1931 г. он (Юнгер - прим. М.Г.) пи­шет свое сочинение «Тотальная мобилизация». В обстановке готовящегося фа­шистского переворота выбор термина сам по себе звучит провокационно. Правда, Юнгер поясняет, что речь идет о мобилизации, прежде всего, духовных сил человечества, которой требуют стоящие перед ним задачи; но эти задачи в изложении Юнгера остаются для читателя понятием крайне туманным и абст­рактным. Зато предельно конкретным является юнгеровский пример, поданный как одно из «частных» подтверждений необходимости «тотальной мобилиза­ции»: «Германия должна была проиграть войну, потому что она, с большим сознанием ответственности подготовив частичную мобилизацию, упустила возможность тотальной мобилизации своих духовных сил». Какие формы при­

няла в Германии рекомендуемая Э. Юнгером «духовная» мобилизация, обще­известно», констатировал А. Карельский[118].

Примечательно, каким образом А. Карельский описывает философский метод Э. Юнгера: по его мнению, автор софистически выхолащивает идеи и понятия, делая их пригодными для любого нужного ему наполнения. К сожале­нию, критик не углубляется в детальную разработку затронутой им проблемы, иначе он обнаружил бы, что корни такого «софистического трюкачества» Э. Юнгера в том, что понятия и идеи - единицы рационального мышления, убеж­денным противником которого был писатель. В статьях А. Михайлова (1970, 1975), опубликованных в философской и литературной энциклопедиях[119], идео­логическая «начинка» не перекрывает информативной части. Так, А. Михайлов, как и будущий диссидент Л. Копелев (1968), характеризуют сочинение Э. Юн- гера «На мраморных утесах» как факт «литературного сопротивления» автора национал-социалистическому режиму.

Основой книги профессора С. Одуева (1970, 1971), сотрудника Института философии АН СССР, «Тропами Заратустры (Влияние ницшеанства на немец­кую буржуазную философию)»[120], одна из глав которой посвящена юнгеров- ской версии философии жизни, стала его диссертация 1970 г. «Ницшеанство и немецкая буржуазная философия»[121]. Он счел философско-политический про­ект «тотальной мобилизации» одним из неакадемических вариантов философии жизни: «... он прежде всего берет жизнь как целое, в ее противоположности к неживому, мертвому, а потом абсолютизирует эту противоположность, объяв­ляет ее решающей и абсолютной (прием, ставший наиболее характерным для «философов жизни» фашистского толка)»[122]. Философские категории Юнгера, по мнению С. Одуева, превращаются в политические понятия, а метод их

трансформации - мифологизация действительности. Кроме того, в работах С. Одуева получил свое теоретическое обоснование постулировавшийся ранее протофашизм Э. Юнгера.

Филолог Ю. Архипов (1980, 1989, 1990) был одним из немногих знатоков творчества Э. Юнгера, лично знавшим самого автора. Он посетил Э. Юнгера в его резиденции в небольшом местечке Вильфлинген, состоял с ним в перепис­ке, которая хранится сейчас в Литературном Архиве г. Марбаха. Ю. Архипов опубликовал интервью с автором и инициировал первый перевод его книги на русский язык: утопия «Гелиополь» увидела свет при непосредственном участии Ю. Архипова. Он писал о Э. Юнгере как до, так и после распада СССР. И хотя написанные им до 1990 г. статьи следовали официальному тону, принятому в отношении писателя, Ю. Архипов символизирует переход от однозначно нега­тивного восприятия Э. Юнгера в ключе официальной идеологии к более диф­ференцированному, мозаичному восприятию автора после политического пере­лома.

Интерес к Э. Юнгеру резко возрос в последнем десятилетии XX в. Начали переводиться и издаваться его сочинения. В 1991 г. были опубликованы фраг­менты произведений с 1920-х до 1960-х гг.[123] в журнале «Иностранная литера­тура». Затем был осуществлен и первый русский перевод книги Э. Юнгера: бы­ла опубликована его антиутопия «Гелиополис»[124]. Роман “В стальных грозах” вышел в издательстве “Владимир Даль” в 2000 г. Тогда же в издательстве «Наука» были опубликованы политико-философские эссе: «Рабочий. Господ­ство и гештальт», «Тотальная мобилизация» и «О боли». В 2002 г. издательст­вом «Владимир Даль» были выпущены дневники периода второй мировой вой­ны «Излучения (февраль 1941-апрель 1945)». Вышло несколько обзорных ста­

тей, дающих представление о биографии и творчестве автора (Ю. Солонин (2000, 2002), Б. Хазанов (1996, 1999), В. Рынкевич в соавторстве с А. Лукиным (1991) и др.), а также статей в энциклопедиях (Г. Фигаль (1998), А. Михайлов­ский (2000, 2001), А. Грицанов (2001, 2002)).

Кроме того, появились исследования идеологии Веймарской республики, в частности, был исследован феномен «консервативной революции», при по­мощи которых работы Э. Юнгера были снабжены необходимым историческим контекстом. Сюда относится и монография О.Ю. Пленкова (1997) «Мифы на­ции против мифов демократии», содержащая главу о национал-революционном периоде Э. Юнгера. Исследователь отметил, что книга Э. Юнгера «Рабочий» «столь же сильно исполнена пафоса промышленной модернизации, как и про­изведения советских публицистов того же времени; Карл Радек не случайно в юнгеровском рабочем увидел образ Ленина»[125]. В целом, сочинение О.Ю. Пленкова носит ознакомительный характер, по-видимому, рамки одной главы оказались слишком узки для обстоятельного изучения темы.

Из отечественных исследователей наибольший вклад в изучение трудов Э. Юнгера внес философ А.Михайловский - переводчик «больших» эссе писа­теля и автор первой диссертации о его творчестве на русском языке[126]. А. Ми­хайловский прочитал Э. Юнгера как диагноста эпохи, как автора, в произведе­ниях которого «сказалось время». Ему принадлежат глубокие замечания о зна­чении зрения для юнгеровской диагностики эпохи[127]. Размышляя о задаче, стоящей перед переводчиком текстов Э. Юнгера, он высказался следующим образом: «Оригинальный текст требует открыть особую оптику, особенные гла­за, руководящие самим автором в его наблюдениях. Он требует услышать тон и дикцию - основные составляющие стиля, который, похоже, совсем не исчерпы­вается одним выбором слов. Текст со всей определенностью предъявляет тре­

бования, не позволяя обращаться с собой по удобным правилам. Итак, откуда происходят эти указания и руководства? Мы пошли бы по ложному пути, если бы стали искать их исток в какой-либо теоретической конструкции, предла­гающей переводчику руководствоваться выбранной интерпретативной схемой. Если зрение погружено в схематическое пространство, которому свойственно членение на черное и белое, оно становится бесцветным. Ведь гораздо проще и легче двигаться в пределах, предписываемых мнимой альтернативой бесконеч­ных «за» и «против», «уличения» и «оправдания», «принятия» и «неприятия». Но здесь едва ли можно обнаружить ответственность, она бежит этих мест»[128]. Позднее А.Михайловский перевел эпиграммы Юнгера из книги «Листья и кам­ни». В статье, предваряющей публикацию, А.В. Михайловский в унисон с про­цитированной выше мыслью написал: «Несколько десятилетий спустя Юнгер, размышляя над проблемой отношения художника к власти, писал, что «свобод­ному слову вредны как pro,так и contra»,что «поэт берет слово не как против­ник, а подтверждает существующий порядок, действуя из неразделенного в на­стоящее», и это «сильнее, чем любая полемика, которая приводит в действие целое» (Autor und Autorschaft)»[129][130]. Можно согласиться с видением А.Михайловского в его утверждении о Э. Юнгере как об авторе, который «ни­когда не был человеком части, неизменно избегал отождествления с какой бы то ни было партией. Эта целостность, которая обретается только в «неразде­ленном» (das Ungesonderte), всегда была для автора источником его внутренней

129

силы, оттуда он старался смотреть на множественность исторического мира».

Количество иностранных исследований, имеющих своим предметом тру­ды Э. Юнгера, превышает несколько тысяч наименований. В истории немецкой культуры еще не было автора, который при жизни мог наблюдать длительный процесс влияния своей личности и своих произведений на современников в та­ком объеме. Причиной этого послужил как долгий период творчества Э. Юнге-

ра, охватывающий около 80-ти лет, так и неоднозначность ранних работ, логическим завершением которых стали эссе «Рабочий» и «Тотальная мобилизация».

В германском юнгероведении был выработан особый термин, обозначающий этот феномен поляризации позиций, вызываемых фигурой писателя - “Junger-Kontro verse” («полемика вокруг Юнгера»). Сам автор под­черкивал, что реакция на его политико-философские эссе была для него не­предсказуемой: «Рабочий» «действует как автомат, создающий мне в одном случае друзей, в другом - врагов, что в обоих случаях одинаково необъяснимо для меня. У него есть все признаки сына, нежелающего подчиняться отцу»[131]. Неожиданной для Э. Юнгера оказалась, по-видимому, политико­мировоззренческая перспектива восприятия проекта «тотальной мобилизации», в то время как для самого писателя он был «памятником его столкновения с вы­зовами технического мира»[132].

Мало кто смог сохранить объективность по вопросу «Юнгер». Э. Юнгера обвиняют в милитаризме, в прославлении войны, в антидемократическом настрое, в том, что он никогда публично не отмежевался от своих неоднозначных идей, в том, что поддерживал дружбу с приспешниками нацизма и во многом другом. Защитники писателя приводят в пример его roman a clef[133]«На мраморных утесах», отказ стать членом нацистской Академии искусств или заседать в гитлеровском Рейхстаге, дружбу с теми членами рейхсвера, которые планировали покушение на Гитлера 20 июля 1944 г., трактат «Мир», заступничество за Э. Никиша и многое другое. Зачастую спор с фактического уровня переходит на принципиальный - например, ставится вопрос об ответственности Э. Юнгера как писателя[134], вопрос о силе слова. Контраргументом в этом споре является представление о творческой свободе.

Полемика вокруг Юнгера с самых ранних критических работ о его произведениях является отражением антагонизма левых и правых в Германии. Апофеозом этих противоречий стало вручение Юнгеру в 1982 г. премии Гете[135]. Однако и до и после этого события этот спор то утихал, то вновь разгарался.

Качество критической и одобрительной реакции на его творчество несколько изменилось после второй мировой войны. Критики творчества Юнгера 30-40 гг. - его современники, объединенные с автором жизненным опытом, между ними нет той дистанции, которая появляется у следующих поколений. Вот что об этом сказал Р. Хоххут, один из почитателей Юнгера: «Когда (почти) слепой Хорхе Луис Борхес приехал в Европу, он сообщил германскому министерству иностранных дел, что хотел бы повидать одного немца - Эрнста Юнгера. Для латиноамериканца самой собой разумеется, так же, как когда то для Мальро, что Юнгер - его родственная душа: здесь стоит напомнить о том, что в представлении многих жителей Федеративной Республики, многие из которых даже не удосужились прочитать Юнгера, он до сих пор остается приверженцем нацистов, а иногда даже антисемитом. И если для молодого поколения, которое уже в восемьнадцать начинает ездить на машинах, чего Юнгер не хочет делать и в свои девяносто, для того поколения Юнгер - Herrenreiter[136], то это не только очень глупо, но и заставляет вспомнить о словах Катона, которые он произнес в старости: «Всегда трудно держать ответ перед поколением, которое не жило в наше время’»[137].

Как указывает библиограф Н. Ридель, творчество Э. Юнгера не было объ­ектом исследования только одной лишь филологии. Его исследовали в рамках культурно-антропологического, социально-философского, идеологокритиче­ского и историко-политического дискурсов. Ввиду необозримости литературы касательно раннего философско-политического творчества Э. Юнгера принять

во внимание все существующие позиции, взгляды и точки зрения в полной мере представляется крайне затруднительным [138]. Поэтому в данной главе автор сосредоточится на исследовании литературы, затрагивающей проблематику проекта «тотальной мобилизации» и его соотношения с модернистским дискурсом.

Первыми читателями Э. Юнгера стало поколение фронтовиков первой мировой войны и тех, кто пережил ее, еще будучи школьником. Этих людей с Э. Юнгером объединяло общее прошлое. Им было знакомо то чувство, которое автор описал во вступлении к «Стальным грозам» - ожидание новой, наполненной особым смыслом жизни, свойственное всему молодому поколению, выросшему в мирные годы 1871-1914. Г. фон Гофмансталь в своей мюнхенской речи «Письменное творчество как духовное пространство нации» в 1927 г. выразил то, к чему, по его мнению, стремилось это поколение - к «единству, объединяющему личное и национальное»[139]. Одному из таких молодых приверженцев Юнгера из лагеря фелькише, В. Д. Мюллеру (1934), мы обязаны первой монографией о творчестве писателя. Для молодого националиста Мюллера произведения Юнгера стали «надежным маяком в борьбе нашего времени», они вызывали у него такие же ощущения, как «германские героические саги»[140]. В.Д. Мюллер подчеркивал, что опыт первой мировой войны, описанный Юнгером, был настолько же важен для фронтовиков, как и для следующего за ними поколения, которому не довелось побывать на поле боя: «Переживание мировой войны как поворотного момента в истории нации стало необходимой предпосылкой для тех, кто причастен к судьбе народа»; на войне «зародился человек нового типа»[141], «небюргерская

раса»[142]. «Война, какой ее изобразил Юнгер, призвана, по убеждению его восторженного адепта, как природное явление помочь революции, которая направлена против мира бюргера. В эссе «Рабочий. Господство и гештальт» Юнгер выступает в роли «духовного вождя нации», несущего откровение «о смысле времени, о его задачах, средствах и гештальте Рабочего, призванного властвовать» [143]. Через все сочинение Мюллера проходит мысль о том, что идеи Юнгера - путеводная нить в предстоящей молодому поколению «борьбе за землю»[144].

Уже первые читатели юнгеровского текста, как правые, например, А. Э. Гюнтер[145](1932), так и левые, как В. Беньямин[146](1930), указывали на то, что метод познания действительности в гештальтах, предложенный Э. Юнгером, носит выраженный эстетический характер. А.Э. Гюнтер, например, пересказы­вал мнение Э. Юнгера, что «в полномасштабном техническом планировании органическая конструкция приобретает форму, которая дает жизни, лишенной этой формы благодаря буржуазно-либеральному обществу, новые очерта- ния»[147]. Оба исследователя отмечали, что «Рабочий» описывает современную им многомерную действительность, насильственным образом упрощая ее, и превращает ее, таким образом, в миф модерна.

Развернувшиеся в последние десятилетия XX века дебаты о социокуль­турных феноменах модерна и постмодерна не обошли стороной и творчество Э. Юнгера, тем более, что сам автор своими работами дал обширные комментарии модерну и модернистскому феномену техники. Г.-П. Шварц (1962 ) предложил версию прочтения юнгеровского текста, как «конфронтацию с духом столетия, которое он не любит, но зачастую бывает им восхищен». Он приходит к мне­нию об антимодернизме Э. Юнгера, считая, что автору в целом было не по себе

в модерне[148], не указывая, однако, что понимается под (анти)модернизмом. В следующем десятилетии К.-Х. Борер (1978) «первым систематически прочитал Э. Юнгера в контексте модерна»[149]. Его работа, однако, представляет собой анализ юнгеровских произведений под углом эстетического модернизма, реду­цируя, таким образом, понимание модерна до стилевого течения.

У.-К. Кетельсен (1976) рассматривал труды Э. Юнгера в контексте так на­зываемой «антиреспубликанской» литературы, представителей которой, по его мнению, объединяет «поиск трансисторического, непроизводного и непосред­ственного «абсолюта», стремление к «тотальности» (которую вполне можно понимать как аналог тотально-авторитарной концепции государства «Консер­вативной революции»)». По У.-К. Кетельсену, «модернистский литературный концепт и андимодернистская интерпретация истории не исключают друг дру­га». Поэтому, применительно к литературе периода 1918-1933 следует говорить о «парадоксальном выражении - регрессивный модернизм»[150]. Рассматривая раннее творчество писателя, исследователь приходит к выводу, что не столько эстетика его литературных произведений, сколько их содержание делает Э. Юнгера модернистом: «Подобно Бенну, Юнгер видит конец классического буржуазно-либерального духа XIX столетия. Анонимная индустриальная война становится для него сигналом новой эпохи аннулированной личности. Спаси­тельную тотальность Юнгер ищет в прыжке в новую эпоху, которая у него име­ет утопические черты. [...] Хладнокровный командир штурмового отряда в окопах позиционной войны освобождается в акте экзистенциального децизио- низма[151] от механизирующей и уравнивающей власти цивилизации индустри­альной машинерии и из пассивного объекта истории становится виталистиче­ским героем.»[152]. В более поздней работе 1995 г. У.-К. Кетельсон вслед за Х.- Х. Мюллером обратил внимание на «философский и политический

эклектицизм Юнгера»[153]. Он указал на разрозненность отрывков в «Рабочем», на несистематичность его мышления. По У.-К. Кетельсону, идеи Юнгера не но­вы, а «взяты из двух арсеналов: литературного модерна и той самой мировоз­зренческой эссеистики, которую часто неудачно называют «культуркрити- кой»[154]. А причина успеха книг Э. Юнгера могла быть в том, что его «ради­кальные идеи имели под собой вполне конвенциональную почву»[155]. Так, на двадцать лет раньше Э. Юнгера М. Вебер, говоря об одном из важнейших убе­ждений бюргерского XIX столетия, которое состоит в том, что именно работа, являясь фундаментальным отношением человека к природе, преобразует эту природу в культуру, предположил, что за этим убеждением скрывается недос­таток веры, а З. Фрейд считал, что работа - это не что иное, как востребован­ный культурой вид сублимации.

К. фон Кроков[156](1990) и М. Майер[157](1990), в свою очередь, справедли­во указали, что юнгеровский концепт тотальной мобилизации мира и наступле­ния эры рабочего был создан под влиянием витализма Ф. Ницше, децизиониз- ма[158] и историко-философской концепции К. Шмитта о «господстве» как базо­вой характеристикой любой государственности, а также идеи установления коллективной идентичности посредством «мифа» Ж. Сореля и шпенглеровской концепции морфологии истории как органического цикла культур. Таким обра­зом, критики Э. Юнгера констатировали, что в «Рабочем» переплавлены анти- либеральные и антитрадиционалистские идеи рубежа веков. Так в научном ис­следовании было подтверждено художественное осмысление произведений, предпринятое его собратьями по литературному цеху. В небольшом сочинении «Морское плавание с Дон Кихотом»[159], Т. Манн упрекнул Юнгера в том, что видение мира в «Рабочем» тотально, лишено нюансов и полутонов, из которых,

по сути, состоит жизнь. Т. Манн критиковал Э. Юнгера за построение «тоталь­ного» мира, напоминая ему о том, что задача интеллектуала состоит именно в том, чтобы видеть многообразие мира, что не целое, а деталь должна быть предметом рассмотрения и интеллектуального наслаждения. В этом небольшом опусе Т. Манн превозносил простые человеческие радости, в терминологии Э. Юнгера «буржуазные» наслаждения, испытать которые дано индивидууму, а не типу.

В статье начала 80-х гг., посвященной интерпретации произведений Э. Юнгера и Б. Брехта, Г. Летен (1983/84) назвал позицию Э. Юнгера «габитусом согласия с модернизацией»[160]. Оба они в понимании Г. Летена, являют собой тип интеллектуала, «который рассматривает все достойное почитания наслед­ство, доставшееся ему, на предмет того, достойно ли оно разрушения» и «с ра­достью» разрушающий «бюргерскую традицию». Способ мышления Э. Юнге­ра, как впрочем и Б. Брехта, Г. Летен определяет как «мышление, которое не объединяет судьбу истины с судьбой индивидуума, как это было в XVIII и XIX столетиях, а хочет отделить ее от фактического обесценивания индивидуально- сти[161]. По мнению исследователя, в 1920-е гг. «под знаком «новой объективно­сти» («Neue Sachlichkeit») на широком фронте предпринимается попытка син­хронизировать сферу искусства с самым современным технологическим уров­нем цивилизации. Так как осуществление этой синхронизации происходит ско­ропалительно, в Германии это «согласие с модернизацией» принимает доволь­но-таки экзальтированные формы, как, например, в текстах некоторых филосо­фов (Р.Н. Куденхове-Калерги. Апология техники (1927); Ф. Кольман. Красота техники (1928); Ф. Гизе. Идеалы образования в эпоху машин (1931); Е. Дизель. Путь через хаос (1926)), в манифестах архитекторов «нового строительства» (ключевых, по Г. Летену, фигурах этого столетия), и у писателей - представи­

телей «новой объективности». Э. Юнгер сформулировал в «Рабочем» (1932) принцип нового «габитуса», который, с различными историко-философскими оттенками, звучал в большинстве манифестов согласия с модернизацией[162].

Социолог Д. Херф (1984) в своем основательном исследовании пришел к выводу о реакционности юнгеровского модернизма[163]. Под «реакционным мо­дернизмом» Д. Херф понимает течение мысли, чье парадоксальное достижение состояло в том, чтобы примирить антимодернистские, романтические и ирра­ционалистические идеи немецкого национализма с «наиболее очевидной мани­фестацией направленной на достижение цели рациональности, т. е. с современ­ной технологией»[164], внедрить технологию как составную часть западной «ци­вилизации» в немецкую «культуру», не потеряв при этом романтического и ир­рационального компонента. Исследователь убежден, что «не парадоксально от­рицать технологию и вместе с тем отрицать рациональное начало Просвещения, равно как и принимать технологию, принимая рациональность. Эти пары явля­ются стандартным результатом выбора между сциентизмом и пасторализмом. Но парадоксально отрицать Просвещение, одновременно принимая техноло­гию, как это произошло в случае с реакционными модернистами в Герма- нии»[165]. По мнению Д. Херфа, Юнгер «является представителем нового типа политического романтизма, соединяя технологию с исконными силами воли и спасая тем самым этот «мертвый механизм» от антитехнологического настроя германского романтизма»[166]. Хотя анализ Д. Херфа, несомненно, заслуживает пристального внимания, его, однако, трудно признать однозначным. Вслед за Д. Кингом можно указать на то, что Д. Херф игнорирует комплексность ответов модернизма на вызовы кризиса культуры и редуцирует модернизм до преуве­

личенной субъективности[167].

Р. Берман (1989) сравнил эстетику юнгеровских работ с фильмами Л. Ри­феншталь с целью продемонстрировать, что «фашистский модернизм» автора характеризуется преобладанием визуального над письменным началом[168]. Р. Берман заявил, что «фашистский модернизм» Юнгера преодолевает буржуаз­ный индивидуализм, выражающий себя в чтении и письме. Несмотря на спор­ность и, в некоторых случаях, неубедительность его утверждений, Р. Берман все же сделал несколько интересных замечаний о роли визуального начала и видения для политико-философских концепций Э. Юнгера. Он, однако, обошел молчанием локализацию текстов Э. Юнгера в координатах до-модерна, модерна и постмодерна, а также их векторную направленность (прогрессивность- регрессивность/реакционность).

Неопубликованная диссертация Х. Ибаньес-Ное (1990) «Свобода и мо- дерность: интерпретация теории модерна Э. Юнгера»[169][170] посвящена философ­скому истолкованию «Рабочего» как изображения модерна с позиций «истории бытия». Он приходит к выводу о том, что это произведение представляет собой «образцовое свидетельство стремящегося к апогею проекта модерна. В этом отношении Э. Юнгер находится в обществе Гегеля, Маркса, Ницше и Хайдег-

169 гера».

Как и Х. Ибаньес-Ное, П. Козловски (1991) предлагает философскую ин­терпретацию произведений Э. Юнгера, трактуя его произведения как эпос сто­летия и мифологию модерна. Согласно П. Козловски, Э. Юнгер одновременно и создает и разоблачает мифологию модерна. Он показывает, что за самоинтер- претацией модерна скрывается его миф. За метарассказом модерна стоит миф о человеке - рабочем и человеке - титане. Э. Юнгер представил первую половину XX века - время «стальных гроз» как последовательность трех мифических ти­

пов или героев. В горниле первой мировой войны был выкован первый мифи­ческий герой - воин, тип, ведущий свое происхождение из более раннего вре­мени. В межвоенный период, во времена тотальной мобилизации и модерниза­ции ему на смену приходит рабочий - главный герой модерна. Битвы второй мировой войны и новые формы техники, определяющие земной ландшафт по­сле нее, породили титана[171][172][173]. Несмотря на весь интерес, который вызывает ин­терпретация, иногда собственно анализ трудов Э. Юнгера переплетается с по­этическим парафразированием его мыслей. По мнению П. Козловски, творче­ство «мифолога» Э. Юнгера может помочь «метаисторическому» рассмотре­нию идеологий»: «Хотим мы этого или нет, но модерн как эпоха состоит не только в «либеральном проекте современности и прогресса», но также и в про­ектах тотальной мобилизации, характерных для фашизма, национал- социализма и ленинизма». П. Козловски подчеркивал, что юнгеровский проект имеет ярко выраженный модернистский характер, так как для него характерны два измерения, присущие всем проектам модерна: модерн в них присутствует как быстро текущее историческое время и как время ускоряющегося прогресса. Идеология тотальной мобилизации в ее мифологии и риторике - более модер­нистская, более радикальная по сравнению с буржуазным модерном». Исследо­ватель пришел к важному выводу: «Тотальная мобилизация - это преодоление

171

модерна, это эстетический модернизм».

Позиция Р. Бреннеке (1992) по отношению к проблеме модерности Э. Юнгера противоречива. Не определяя, что понимается под терминами «мо­дерн», «модернизм», он говорит о том, что автор, безусловно, приветствовал

172

модернизацию, а с другой стороны, в присоединяется к гипотезе «реакцион­ного модернизма» Д. Херфа. В целом, самостоятельный вклад Р. Бреннеке в дискуссию о модерности проекта «тотальной мобилизации» невелик.

О. Шретер (1993), посвятивший свое сочинение феномену техники в творчестве Э. Юнгера, не ставил своей задачей рассмотрение техники в контек­сте модернистских дебатов. Однако он сделал несколько важных замечаний о поисках смысла военного переживания и попытках Э. Юнгера инструментали­зировать технику[174][175]. Так, он пишет: «Осмысление Эрнстом Юнгером техниче­ских феноменов первой мировой войны характеризуется перманентными про­тиворечиями и бессилием. Так как он пытается не анализировать причины вой­ны, а описать ее феномены, он приходит к смыслу происходящего не через ар-

174 гументацию, а через децизионистское постулирование».

Х. Зегеберг (1889, 1990, 1991, 1994), концентрируясь в основном на ас­пекте техники в эссе Э. Юнгера, значительно обогатил дискуссию о модерности юнгеровских работ. Он, в частности, считает, что для «больших» эссе Э. Юнге- ра характерно «регрессивное движение, форсированное средствами радикаль­ной модерности»; «поэтому модерность, преодоление модерности и фиксация на до-модернистских образцах можно спроецировать на эту (Э. Юнгера - при­мечание Х. Зегеберга) мыслительную модель»[176]. Противоположного мнения придерживается историк Т. Рокремер (1994), приводящий три причины того, почему труды Э. Юнгера не следует считать «антимодернизмом»[177]: во-первых, это понятие слишком широкое, во-вторых, идентификация модерна с Просве­щением и Французской Революцией носит нормативный и ограничивающий характер, и, в-третьих, Э. Юнгер ни в коем случае не прославляет до-модерн, а наоборот, стремится к обретению «сообразной времени альтернативы сущест­вующего модерна»[178]. К подобному выводу приходит и Г. Кизель (1994) в ком­паративистском исследовании «Научный диагноз и поэтическая версия модер­на», сравнивая подходы к модерну М. Вебера и Э. Юнгера. Г. Кизель пишет:

«То, что в текстах Юнгера производит традиционалистское впечатление, есть не выражение его желания вернуться в до-модерн, но попытка перевести дис-

178 кретный модерн в органологический сверх-модерн».

Д. Кинг использовал с своем филологическом исследовании военных дневников Э. Юнгера междисциплинарную модель «классического модерна», модернизационных процессов, травмирующего переживания первой мировой войны и противоречивой реакции «консервативной силы воображения», пред­ложив тем самым новый контекст для прочтения ранних текстов Э. Юнгера. Рассматривая дискретность и противоречивость юнгеровских дневников, он пришел к выводу, что его работы несут на себе печать ощущения кризиса куль­туры, свойственного в той или иной степени всем европейским интеллектуалам того времени. «Тексты Юнгера документируют проблемы, с которыми сталки­валась консервативная сила воображения, предпринимая попытку восстановить логоцентрические предустановления классического модерна несмотря на пер­вую мировую войну, изменения в научной картине мира и философском и пси­хологическом изображении самости»[179][180]. Справедливым представляется мнение Д. Кинга, согласно которому Э. Юнгера следует интерпретировать не только как модернистского писателя, но применять именно мультиперспективный, междисциплинарный подход для герменевтики, соответствующей сложности его письма.

Несмотря на большое количество важных и интересных работ, рассмат­ривающих работы Э. Юнгера в контексте модерна, следует признать наличие лакун в этой области исследования. Не был поставлен вопрос о локализации проекта «тотальной мобилизации» в исторических координатах переходного периода от модерна к некому пост-модерну. Не было выработано единого дос­таточно фундированного мнения о «векторе» юнгеровских работ: не решен во­

прос, следует ли относить проект «тотальной мобилизации» к регрессивно- му/реакционному либо прогрессивному модернизму.

Настоящее исследование оспаривает тезиг о консервативной направлен­ности Э. Юнгера на реакционное преодоление модерна и возвращение к до- модерну и принимает сторону исследователей, подчеркивающих прогрессив­ный вектор политико-философских работ раннего периода творчества автора.

<< | >>
Источник: Гузикова Мария Олеговна. «ТОТАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ» ЭРНСТА ЮНГЕРА КАК ПРОЕКТ МОДЕРНОСТИ: ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Екатеринбург - 2004. 2004

Еще по теме ГЛАВА I. ХАРАКТЕРИСТИКА ИСТОЧНИКОВ И ИСТОРИОГРАФИЯ:

  1. Глава I. Источники и историография советской адвокатуры в ракурсе «центр - периферия»
  2. Глава I. Основы национальной государственности: историография проблемы
  3. Глава 5. Становление и реализация новых подходов к истории ПСР в современной отечественной историографии
  4. ГЛАВА 3. ХАРАКТЕРИСТИКА ИНЫХ ИСТОЧНИКОВ МУНИЦИПАЛЬНОГО ПРАВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  5. Глава 2. Понятие и общая характеристика судебного прецедента как источника права
  6. § 2. Историография
  7. ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ И ИСТОРИОГРАФИЯ
  8. Проблемы организации и деятельности адвокатуры в отечественной историографии
  9. §1. Общая характеристика источников налогового права США
  10. Кононенко, Анатолий Анатольевич. Историография создания и деятельности партии социалистов-революционеров в 1901—1922 гг. / Диссертация / Тюмень, 2005
  11. ГЛАВА 4 ФОРМИРОВАНИЕ НАДНАЦИОНАЛЬНЫХ ИСТОЧНИКОВ ПРАВА И ПУТИ ГАРМОНИЗАЦИИ СИСТЕМ ИСТОЧНИКОВ ТРУДОВОГО ПРАВА В ГОСУДАРСТВАХ - ЧЛЕНАХ ЕАЭС