<<
>>

Ценности «нового мира»

Корни революционных убеждений Юнгера не ограничились переживани­ем первой мировой войны. Присущее ему отрицание буржуазного порядка и буржуазных ценностей сделали его типичным представителем поколения 1914 г.

«Многообразные самоуничижительные аффекты буржуазного времени будут, наконец, выпущены на свободу и одновременно радикализованы войной;... Война и была как раз отрицанием либеральной и гуманистической идеи циви­лизации. Чуть ли не магическая сила военных впечатлений, тоже освещенных соответствующей литературой европейского покроя и ставших опорными пунктами разнообразнейших концепций обновления, имела своим истоком именно этот опыт»[297].

Первая мировая война была для держав Антанты «борьбой прогресса, ци­вилизации, гуманности и даже самого мира против сопротивляющейся всему этому стихии». «Убить войну в чреве Германии!»[298] - таким был лозунг, под ко­торым проводилась мобилизация во Франции и Великобритании. «Тут мы стал­киваемся с одним из искуснейших тезисов либерализма, в котором война эта окружается ореолом славы, представляясь бескорыстным крестовым походом, призванным избавить сам немецкий народ из его угнетённого положения»[299]. «Цивилизация» как продукт Просвещения, чуждый германскому духу, проти­вопоставлялась немецкой «культуре»[300]. В контексте этого давнего антагониз­ма, составной части «идей 1914 г.», было истолковано провозглашение демо­кратии в Германии. «Страстное, принципиальное неприятие этой «системы»

вытекало именно из нежелания оказаться в составе ненавистной «империи ци­вилизации» со всеми ее правами человека, демагогией насчет прогресса и стра­стью просвещать, с ее тривиальностью, испорченностью и тупыми апофеозами благосостояния»[301]. О. Шпенглер воспринял Ноябрьскую революцию как побе­ду «внутренней Англии», для Э. Никиша революция была синонимом «всего, что противоречит немецкому пониманию государства»[302][303].

Веймарская респуб­лика для них была «Erfullungsstaat» - государством, согласившимся выполнять требования унизительного Версальского мира, а значит, ставшего прислужни­ком «внутренней Англии» и ненавистных ценностей либерализма.

Анализируя причины поражения Германии, Э. Юнгер пришел к выводу, что «своеобразие этой великой катастрофы лучше всего, по-видимому, обозна­чить указанием на то, что гений войны был пронизан в ней духом прогресса. [.] В войне, разразившейся в такой атмосфере, решающую роль должно было

302

играть отношение, в котором стояли к прогрессу отдельные ее участники».

Очевидно, что победы смогли добиться «прогрессивные» страны, так как имен­но характерная для них вера в прогресс позволила им провести тотальную мо­билизацию широких слоев своего населении: «Возможность уклониться пред­ставлялась этим массам тем менее реальной, чем более эксплуатировалось их убеждение, то есть чем более явным становилось прогрессивное содержание громких лозунгов, благодаря которым они и приводились в движение. В какие бы грубые и резкие цвета ни были окрашены эти лозунги, в действенности их сомневаться нельзя; они напоминают пестрые тряпки, которые во время облав­ной охоты направляют дичь прямо на ружья»[304]. Противостоящая немецкой «культуре» западная «цивилизация» в полной мере овладела средствами при­влечения масс на свою сторону: «Кто захочет оспаривать тот факт, что «civilisation» намного больше обязана прогрессу, чем «культура», что в боль­ших городах она способна говорить на своем родном языке, обращаясь со сред­

ствами и понятиями, безразличными или враждебными для «культуры». «Куль­туру» не удается использовать в пропагандистских целях; даже та позиция, ко­торая стремится извлечь из нее такого рода выгоду, оказывается глубоко чуж­дой ей, — как мы становимся равнодушны или, более того, печальны, когда с бумаги почтовых марок или банкнот, растиражированных миллионами экземп-

304 ляров, на нас смотрят лица великих немецких умов».

Германия не приемлет ценностей прогресса[305][306], немцам нужны свои дей­ственные лозунги, те «знаки и образы, которые стремится вознести на своих знаменах сражающийся человек», «чтобы обеспечить последнюю степень ре­шимости в боевом использовании людей и машин, решимости, необходимой для жуткого похода с оружием против всего мира»[307].

Э. Юнгер задавался во­просом, какие знаки следует начертать на знаменах немецкой «культуры», что­бы затронуть глубочайшие струны народа. Он обращался к опыту первой ми­ровой войны: «Если бы пришлось спросить кого-нибудь из них, для чего он идет на поле битвы, то, разумеется, можно было рассчитывать лишь на весьма расплывчатый ответ. Вы едва ли услышали бы, что дело идет о борьбе против варварства и реакции, или за цивилизацию, освобождение Бельгии или свободу морей, — но вам, вероятно, дали бы ответ: «за Германию», — и это было тем словом, с которым полки добровольцев шли в атаку»[308]. Именно нация виделась Э. Юнгеру в качестве идеала, способного заменить «плоскую веру в прогресс». На смену смещенному в будущее идеалу прогресса, обещавшему улучшение человеческого удела, пришла вера в нацию как в непреходящую ценность, су­ществующую здесь и сейчас. Но это был видоизмененный идеал нации - «но­вый» национализм, переживший шок от столкновения с реальностью в первой мировой: «солдатский» национализм. Термин «новый национализм» был ис­пользован А.И. Борозняком в книге «Искупление. Нужен ли России германский

опыт преодоления тоталитарного прошлого?» для описания духовной ситуации Германии после объединения: «В Европе вызывает тревогу возродившийся в Германии дух чванливости и превосходства. Уходит эпоха, начавшаяся после второй мировой войны, и в ФРГ, освобождающейся от комплексов, заметно выросло влияние течений в исторической науке и в исторической публицисти­ке, которые можно объединить в рамках понятия «новый немецкий национа­лизм». Представители этой части интеллектуальной элиты ничуть не похожи на вызывающих всеобщее подозрение неонацистов. На университетских истори­ческих и политологических кафедрах, в издательствах, в редакциях газет и журналов, на телевидении, в компьютерной сети и на видеорынке достаточно прочные позиции ныне занимают «новые правые» - бесцеремонно напористые, респектабельные, хорошо образованные, лишенные комплексов профессионалы молодого и среднего возраста»[309].

Новому идеалу нации была присуща большая эмоциональная нагрузка, большее стремление всех социальных групп к идентификации с нацией. Нация превратилась из одного из равноценных идеалов в идеал, обладающий высшей ценностью. Исповедуя веру в нацию, немцы способны были сплотиться в еди­ный монолит, тотально мобилизоваться для достижения высшей цели. «Рабо­чий» был призван дать немецкой «культуре» инструмент борьбы с «цивилиза­цией». Единомышленники Э. Юнгера сочли, что ему это удалось: «Этой книгой Вы победили Францию без армии, оружия и танков»[310].

Примечательно, что Ш. Брейер в своем исследовании «консервативной революции» пришел к выводу, что именно «нация» была той единственной ценностью, объединявшей представителей этого движения. Он предложил от­казаться от несостоятельного, по его мнению, термина «консервативная рево­люция» и заменить его на термин «новый национализм»[311]. М. Хиетала выявила различия в «новом национализме» Э. Юнгера и других представителей «ново­

националистического» направления. Ключевыми словами юнгеровского «ново­го национализма» являются «борьба», «вооружение», «военный опыт», «на­ция», «героизм», мистические и метафизические элементы, «надличностные силы», он направлен против «либерализма, капитализма и материализма», в то время как переменными его оппонентов являются «народ», «значительные лич­ности», «Германия» и «немецкий»[312]. «Новый национализм» Э. Юнгера стоял под знаком его военного опыта и обращался к аудитории бывших фронтовиков. Однако ко времени создания концепции «тотальной мобилизации» и, в еще большей мере, в эссе «Рабочий», «нация» как ценность теряет свои позиции, уступая их «планетарному» распространению государства Рабочих. Задача на­ции не в том, чтобы следовать своим устремлениям, а в том, чтобы быть репре­зентантом гештальта Рабочего.

Э. Юнгер считал, что идеи разума, прогресса и индивидуализма не были интернализованы его согражданами: «Нет, немец не был добрым бюргером, и менее всего там, где он был наиболее силен. Повсюду, где мысль была наибо­лее глубокой и смелой, чувство - наиболее живым, битва - наиболее беспощад­ной, нельзя не заметить бунта против ценностей, которые вздымал на своем щите разум, громко заявлявший о своей независимости»[313]. Фронтовики - пер­вое поколение, осознавшее фальшивость бюргерских ценностей, приблизив­шееся во время войны к очертаниям нового мира: «Мы настоящие, истинные и беспощадные враги бюргера, и потому его разложение радует нас. Мы - не бюргеры, мы сыновья войн и гражданских войн, и только после того, как это представление кругов, вращающихся в пустоте, закончится, сможет высвобо­диться то, что есть в нас от природы, от элементарных сил, от настоящей дико­сти, от праязыка, от способности к продолжению рода кровью и семенем. Толь­

ко тогда будет предоставлена возможность развития новых форм»[314]. Именно в них Э. Юнгер видел «резервуар воинственной энергии»[315].

Современность определяется Э. Юнгером как этап перехода от эры бюр­гера к эре Рабочего. Смене эпох предшествует разрушение фундамента, на ко­тором покоится система бюргерских ценностей. Бюргерскую картину мира должна заменить предложенная Э. Юнгером в его эссе картина мира «героиче­ского реализма»: «Сознание этого порождает новое отношение к человеку, бо­лее жаркую любовь и более ужасную жестокость. Становится возможной ли­кующая анархии, сочетающаяся в то же время со строжайшим порядком, - это зрелище уже проступает в великих битвах и гигантских городах, картины кото­рых знаменуют начало нашего столетия. Мотор в этом смысле - не властитель, а символ нашего времени, эмблема власти, для которой взрывная сила и точ­ность не противоположны друг другу. Он - игрушка в руках тех смельчаков, которым нипочем взлететь на воздух и усмотреть в этом акте еще одно под­тверждение наличного порядку. Из этой позиции, которая не по силам ни идеа­лизму, ни материализму, но должна быть понята как героический реализм, про­истекает та степень наступательной силы, в которой мы нуждаемся»[316].

Первая ценность бюргера - уверенность в своей безопасности и в зав­трашнем дне - рассыпалась в прах во время войны: «Стремление бюргера гер­метично изолировать жизненное пространство от вторжения стихийных сил яв­ляется особо удачным выражением изначального стремления к безопасности, прослеживаемого повсюду - в истории природы, в истории духа и даже в каж­дой отдельной жизни. [...] Начало мировой войны проводит красным широкую итоговую черту под этой эпохой»[317]. Бюргерское стремление к безопасности выражается в буржуазном рационализме, который стремиться к тому, чтобы сделать мир управляемым, и, наоборот, все, что не вписывается в эту инстру­ментальную логику, вытеснить как иррациональное и бессмысленное за рамки

своего мира: «Напротив, идеальное состояние безопасности, к которому уст­ремлен прогресс, состоит в мировом господстве бюргерского разума, которое призвано не только уменьшить источники опасности, но, в конце концов, и привести к их исчезновению. Действие, благодаря которому это происходит, состоит как раз в том, что опасное предстает в лучах разума как бессмысленное и тем самым утрачивает свое притязание на действительность»[318]. Такая защи­щенность имеет неизбежным следствием ограничение индивидуальных воз­можностей человека, ограничение свободного развития его личности. Защи­щенность и стремление обезопасить свое существование не относятся к герои­ческим ценностям. Обезопасив свое существование от вторжения элементар­ных сил, бюргер теряет связь с реальностью. Реальность же, которую следует осознать, в том, что «стихийное», «опасное», «элементарные силы» всегда на­лицо.

Для бюргера, стремящегося обезопасить себя, высшей ценностью являет­ся мир. В этом Э. Юнгер видел противоречие: стремление жить мирно не меша­ет многочисленным войнам, не помешало оно и самой страшной и кровопро­литной войне - первой мировой. Г. Лозе указывает на то, что формированию таких представлений Э. Юнгера способствовал его однобокий взгляд на «неге­роическую фигуру бюргера»: бюргер вовсе не в такой мере стремится обезопа­сить себя, как предполагает Э. Юнгер. В качестве доказательства обратного, исследователь приводит очевидные примеры: освоение мира, революции, вой­ны, дух предпринимательства, неразрывно связанный с постоянным риском и др. Г. Лозе, однако, считает, что для Э. Юнгера эти примеры не важны, так как они не свидетельствуют о том, что бюргер обладает настоящей волей к власти ради самой власти. Как только власть становится самоцелью, бюргер перестает быть сами собой[319].

Конец бюргерской эпохе безопасности приходит с наступлением первой мировой войны: «В приветствующем ее [первую мировую - примеч. мое] лико­

вании добровольцев заключено больше, чем только спасение для сердец, кото­рым за одну ночь открывается новая более опасная жизнь. В нем одновременно скрыт революционный протест против старых оценок, действенность которых безвозвратно утрачена. Отныне в поток мыслей, чувств и фактов вливается но­вая, стихийная окраска. Отпала необходимость вновь заниматься переоценкой ценностей - довольно и того, чтобы видеть новое и участвовать в нем»[320].

Э. Юнгер отвергал основу гуманистического мировоззрения - представ­ление о человеке как о высшей ценности. Необходимым условием свободного развития человеческой индивидуальности является свобода. Автор трактовал свободу как «способность осознать необходимость и способствовать осуществ­лению необходимого»[321]: «Поэтому мир всякий раз оказывается потрясен в своих устоях, когда немец узнает, в чем состоит необходимое»[322]. «Свобода ин­дивида возрастает соразмерно его пониманию своей ответственности перед го- сударством»[323]. Индивида в его многообразии заменяет униформированный тип «Рабочего». Частичное восстановление индивидуальной автономии возможно за счет иерархиизации отношений - масса делится на ведущих и ведомых. Про­образом типа «рабочего» был воин, прообразом сообщества типов был воин­ский порядок. «Сын аптекаря Эрнст Юнгер превращается в харизматическую фигуру - фюрера и отца солдат, вокруг которого собираются его подчиненные в минуту опасности»[324]. Личность на войне как таковая перестает играть значи­тельную роль, сталкиваясь с механичностью военной машинерии. В особенно­сти грандиозные сражения способствуют переходу в надличностную область. На войне индивидуальная автономия возможна для Э. Юнгера только в по­единке один на один, в уничтожении противника, и культ насилия подкрепля­ется идеологией социал-дарвинизма: «Два существа находятся между собой в извечных отношениях - в борьбе за существование. В этой борьбе слабейший

должен погибнуть, а победитель, крепче сжимая оружие в руке, переступит че­рез тело побежденного, дальше в жизнь и борьбу»[325]. Как писал исследователь творчества Э. Юнгера А. Каес, «самой очевидной жертвой первой мировой войны» стала концепция автономного субъекта, порождение либеральной эпо­хи, чья «система ценностей и идеология была сметена динамикой века ма- шин»[326]. В эру тотальной мобилизации автономия недопустима нигде[327].

Всеобщее равенство, провозглашенное Великой Французской революци­ей, трансформировано Э. Юнгером в равенство слуг перед одним господином - государством. «Равенство перед государством соответствует воинскому равен­ству. Войско - это сообщество, все члены которого объединены выполнением воинского долга»[328]. В таком государстве вся власть - и военная, и экономиче­ская - сосредоточена в одних руках и нацелена на выполнение одной задачи - вооружения и ведения войны. Структура государства по Э. Юнгеру должна быть идентична войсковой. Именно в том, чтобы было достигнуто максимально возможное подобие государства войску, Э. Юнгер, по мнению Г. Лозе, видел свою политическую задачу.

Таким образом, в ходе войны, а также последовавших за ней тяжелых социальных потрясений крушение ценностей Просвещения стало очевидным. Э. Юнгер не был единственным, кто заметил это. В 1920-х - начале 1930-х гг. для многих стало очевидно, что происходила смена эпох, и мир XIX века ушел безвозвратно. «Когда в 1931 году отрекся от престола король Испании и была провозглашена либеральная парламентская республика, Муссолини сказал, что это «возвращение к масляным светильникам в эру электричества»[329]. Либераль­ная парламентская республика, как и другие индикаторы гуманистического ми­ра, стали принадлежностью прошлого.

1920-1930-е гг. характеризуются попытками создать концепцию нового человека как части надиндивидуального коллектива[330]. Они предпринимались как левыми (например, Б.Брехт[331], Й. Бехер и др.), так и правыми интеллектуа­лами. И середина, так называемые «Vernunftsrepublikaner» (демократы по выбо­ру), не были привержены идее свободного индивидуума настолько, чтобы не поддержать создание президиальных кабинетов, которые по мнению К.Д. Брахера, привели Германию к авторитарной системе[332]. Идея «общности» в Германии превалировала над идеей «общества». Буржуазному обществу, руко­водствовавшемуся модернистской метанаррацией, пришла пора смениться на рабочую общность, чьи ценности претендовали на тотальность в не меньшей степени, чем идеалы Просвещения.

Прогрессу и демократии - ценностям англо-французской «цивилизации» - Э. Юнгер противопоставлял нацию как репрезентанта гештальта рабочего - высшую ценность немецкой «культуры». Картина, в которой доминировали ра­зум и рациональность, а, значит, мир безопасности, сменилась в представлении автора вулканическим ландшафтом, «опасное» вошло в пределы частной жиз­ни. Индивидуум слишком хрупок, чтобы совладать с разрушительным процес­сом смены старых новыми ценностями. Личность должна уступить тотальности рабочего процесса. Достоинство человека новой эпохи состоит в его заменимо­сти, его функциональности. Такая потребность в типизации является рефлекси­ей и социального атомимза и разобщенности как одного из последствий ради­кальной модернизации.

«Героический реализм» по Э. Юнгеру - это воля не только осознать тен­денции времени, но принять и возглавить движение к новому. Однако ценно­стям нового мира в изображении Э. Юнгера присуща размытость контуров. Они - лишь преемники идеалов уходящей эпохи. Им присуща некая несамо­стоятельность, отсутствие субстанции. Идеалы рабочей эпохи, кроме очевидно­

го стремления к омнипотентности и функциональности, выстроены как отрица­ние модернистских идеалов.

III.2.

<< | >>
Источник: Гузикова Мария Олеговна. «ТОТАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ» ЭРНСТА ЮНГЕРА КАК ПРОЕКТ МОДЕРНОСТИ: ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Екатеринбург - 2004. 2004

Еще по теме Ценности «нового мира»:

  1. 1.3. Картина мира и языковая картина мира
  2. § 1. Генезис нового гностицизма
  3. I.I. История возникновения нового искусства - радиотеатра
  4. ГЛАВА III. ГНОСТИЧЕСКИЕ УЧЕНИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ И СОВРЕМЕННОСТИ
  5. ГЛАВА 2. СТАТУС ЛИЧНОСТИ В ШОТЛАНДСКОМ ПРАВЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ
  6. 2.2. Роль этнических групп в развитии "нового конституционного порядка"
  7. Правові наслідки вчинення жінкою, звільненою від відбування покарання з випробуванням на підставі ст. 79 КК, нового злочину
  8. 1.2.4.1 Влияние культурных ценностей на метафоры о переводе
  9. § 1.1. Становление статуса культурных ценностей.
  10. 2.3.2. Основні напрямки реформування британського корпоративного права, закладені у проект нового Акта про компанії.
  11. ТЕЛЕВИДЕНИЕ КАК ФЕНОМЕН ПОПУЛЯРИЗАЦИИ КУЛЬТУРНЫХ ЦЕННОСТЕЙ
  12. 4.3. Підстави для скасування рішення суду першої інстанції і ухвалення нового рішення.
  13. § 1.2. Спонтанное регулирование защиты культурных ценностей.
  14. 1.2. Функции картин мира
  15. §1 Теоретические основы учения Дворкина о ценности