<<
>>

§2. Правовое положение приходского духовенства

Социальную характеристику приходского духовенства Воронежской епархии второй половины XIX - начала XX века следует начать с рассмотрения особенностей правового положения, так как именно оно формировало статус сословия, закрепляя за ним исключительные обязанности и привилегии.

Российская православная церковь занимала особое место в империи. Жизнь духовенства регламентировалась целым рядом норм и законов. Юридический статус клириков определялся как церковными, так и светскими постановлениями, и не всегда последние гармонично согласовывались друг с другом. Знаменитый
отечественный юрист пореформенной России М. А. Рейснер писал по этому поводу следующее: «Общее разделение права и нравственности, права и религии весьма мало знакомо действующему Своду Законов. Усвоенное каждым образованным юристом со школьной скамьи учение о том, что государство достигает своих целей при помощи права и правового принуждения, что право, будучи даже нравственного содержания, не может выходить из пределов внешней, формальной, принудительной нормы, что, наконец, право по самому своему существу не может предписывать ни добродетели, ни религиозные истины - все эти школьные положения встречают полное противоречие во многих частях действующего закона, унаследованного нами еще от времени идей XVIII века» . С мнением выдающегося правоведа сложно не согласиться. В светском законодательстве Российской империи действительно присутствовали положения, регулирующие не только юридическую, но и религиозную сферу деятельности, что не всегда шло на пользу православному духовенству.

Правовое положение священно-церковнослужителей регламентировали законы о состояниях. Согласно последним, православное духовенство разделялось на монашествующее и белое. Монашествующее духовенство составляли: а) духовные власти - митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, игуменьи и настоятельницы женских монастырей, б) «прочая монашествующая братия» . К белому духовенству принадлежали: протопресвитеры, протоиереи, иереи, протодиаконы, дьяконы и иподиаконы, а также церковные причетники в звании псаломщиков. Доказательством духовного состояния являлись акты духовного состояния, составленные на основе указанных в Своде Законов Российской империи (далее - СЗРИ) правил, а также ставленые грамоты, выдаваемые

140

лицам духовного сана после посвящения . [138] [139] [140]

Канонические нормы (совокупность которых христианские богословы XIX века стали называть церковным правом), регламентировавшие жизнь священно- церковнослужителей Российской церкви, были представлены главным образом правилами и постановлениями Вселенских и Поместных соборов, правилами святых отцов церкви. В СЗРИ отчасти были отображены идеи канонического права, продекларированные еще в раннехристианскую эпоху.

Жизнь, быт и деятельность священно-церковнослужителей определялись также и огромным количеством постановлений, указов, уставов, правил собственно Российской православной церкви. В многообразии прав и обязанностей было очень сложно разобраться. Именно поэтому во второй половине XIX века неоднократно предпринимались попытки системного изложения основных правовых положений, касавшихся приходского и монашеского духовенства.

Известный отечественный канонист того времени П. П. Забелин в предисловии к одному из таких изданий прямо отмечал: «Пастырями нашей отечественной Церкви уже давно сознается настоятельная нужда в возможно полном и систематическом собрании канонических постановлений Вселенской Церкви и действующих церковногражданских постановлений Русской Церкви относительно всех их прав и обязан- ностей»[141].

Во второй половине XIX века юридический статус духовного сословия претерпел изменения. Государство пыталось поднять духовенство на должную высоту духовного призвания, сделать его способным служить церкви и государству с максимально возможной отдачей. Для этого необходимо было разрушить сословную замкнутость, препятствовавшую попаданию в духовное сословие новых талантливых людей, искренне желавших служить на благо церкви. С конца 1860-х гг. в результате церковной реформы Александра II православное приходское духовенство формально перестало оставаться наследственным и замкнутым сословием. Еще в 1865 г. был сделан один из первых шагов, направленный на ослабление замкнутости духовенства. В Устав духовных консисторий внесли изме
ненную 92 статью, согласно которой епархиальные архиереи могли увольнять из духовного звания в светское воспитанников семинарий, не обращаясь при этом за разрешением в Святейший Синод .

Важной мерой в деле ослабления сословной замкнутости являлся обнародованный в 1864 г. новый устав гимназий, предоставлявший духовенству возможность без каких-либо предварительных ходатайств у священноначалия отдавать своих детей в светские учебные заведения. Некоторые воронежские священнослужители использовали предоставленную возможность и отправляли своих детей в Воронежскую классическую гимназию. В качестве иллюстрации ниже приведена таблица 1, показывающая сословную принадлежность учащихся Воронежской классической гимназии за 1886 г.

Сословная принадлежность учащихся Воронежской классической гимназии к 22 ноября 1886 г.143

Таблица 1

Общее

число

учащихся

Из общего числа
по национальностям по происхождению
русских поляков евреев других национальностей дворян духовного

сословия

купцов и мещан крестьян иных
377 338 11 13 15 208 27 113 15 14


По данным таблицы 1, в 1886 г. дети священнослужителей составляли 7,2 % от общего числа учащихся в Воронежской гимназии. Это достаточно большой процент, если учесть то, что до принятия устава 1864 г. выходцы из духовного сословия составляли куда меньшее число учащихся. В 1862 г. из 464 учеников Воронежской гимназии представителями духовного сословия являлись лишь 8 человек, то есть 1,7 % от общего количества[142] [143] [144]. Данные цифры свидетельствуют хо
тя и о незначительных, но все же произошедших изменениях в сословной замкнутости духовенства.

Благодаря реформам Александра II, в том числе и преобразованиям в ведомстве православного исповедания, была предоставлена возможность вступления в духовное звание лицам из других сословий. В дореформенный период принятие священного сана для представителей иных социальных групп являлось затруднительным. Священническое служение считалось делом исключительно сыновей духовных лиц. Экстраординарный профессор Казанской духовной академии В. В. Миротворцев сетовал на этот счет: «Церковное служение, требующее по самому своему существу полной свободы выбора и внутреннего призвания, сделалось принадлежностью одного сословия, члены которого часто по необходимости или по интересам, посторонним для церкви, должны были принимать на себя церковные должности. Очевидно, что при таких условиях духовенство не всегда могло стоять на высоте своего назначения... Мало-помалу установился такой порядок, что духовенство стало классом, чуждым для общества»[145].

Правительство, видя проблему увеличивавшегося разрыва между духовным и другими (окормляемыми) сословиями, предприняло ряд мер, направленных на расширение возможности вступления на священнический путь лиц из иных со- словий[146] [147]. По свидетельству профессора В. В. Миротворцева, когда вышеуказанные правовые изменения вступили в силу, некоторые священнослужители начали серьезно беспокоиться, полагая, что представители других сословий будут стремиться принимать сан и, следовательно, займут все имевшиеся места . Переживания духовенства можно объяснить, ведь оно волновалось за будущее своих детей. Однако, как показала история и, в частности пример Воронежской епархии, никакого притока лиц из светского звания не состоялось. В 1886 г. из 572 воспитанников Воронежской семинарии лишь 27 не принадлежали к духовному сосло-

вию, то есть всего лишь 4,7 % . Попытки открыть духовное сословие для сво

бодного доступа всех желающих ни к чему кардинальному не привели. Причина замкнутости лежала не столько в формальном юридическом положении клириков, сколько в особом консервативно-традиционном характере священнического служения. Последнее не предполагало привлечения в ряды клириков широких масс населения. Духовенство так и оставалось закрытой социальной группой, если не формально, то фактически, ввиду своей традиционной замкнутости.

Во второй половине XIX - начале XX века правительство рассматривало духовенство как привилегированное сословие. Служители алтаря пользовалось некоторыми особыми правами: клирики и члены их семей освобождались от телесных наказаний, духовенству была предоставлена свобода от личных податей и рекрутской повинности, суд над духовенством по большей части дел совершался церковной властью. Члены православных причтов имели право приобретать и отчуждать дома и земли. Дома священнослужителей освобождались от постоя, поземельного сбора и большей части городских повинностей[148] [149].

Священно-церковнослужители, являясь составной частью церковногосударственного механизма Российской империи, имели право на получение государственных наград, в частности ордена Святой Анны III степени (в качестве поощрения за усердные двадцатипятилетние труды на поприще просвещения в народных школах)[150]. По статуту право на получение ордена Святой Анны III степени имели:

1) протоиреи или иереи, в течение 12 лет усердно исполнявшие обязанности благочинных, членов духовной консистории, попечительств о бедных духовного звания, входившие в состав правления семинарии или духовных училищ;

2) представители духовенства, в течение 25 лет трудившиеся законоучителями в школах;

3) лица, прослужившие не менее 50 лет в дьяконском сане[151] [152].

Помимо этого, клирики, прослужившие в священническом сане не менее 50 лет, могли быть представлены и к более высокой награде - ордену Святого Владимира IV степени. Дьяконы и псаломщики, трудившиеся без нареканий в течение 10 лет учителями в сельских народных и церковно-приходских школах, получали шанс к награждению серебряной медалью на Александровской ленте . Наличие в статуте правительственных наград пунктов о поощрении священно- церковнослужителей свидетельствует о глубоком сращивании церкви и государства. Пастырское служение мыслилось как часть служения государственного. Клирики, отдавшие определенное количество лет исполнению своих обязанностей, могли претендовать на поощрение со стороны светской власти, а возможность быть представленным к светским орденам говорит об определенном внимании, с которым царская власть относилась к духовенству, рассматривая последнее в качестве верного проводника имперской идеологии.

Однако, несмотря на то что в синодальную эпоху церковь занимала особое место (подтвержденное официальной формулой: «Православие, Самодержавие, Народность») в государственном механизме Российской империи, правовое положение православного духовенства не было безупречным. Священники часто высказывали недовольство и критику по целому ряду вопросов.

В начале XX века правительство, понимая необходимость перемен в жизни Российской церкви, приняло решение созвать Поместный собор с целью осуществления реформы церковной жизни страны. В епархиях (в том числе и в Воронежской) началось живейшее обсуждение наболевших проблем, одной из которых был вопрос о правовом положении духовенства. Видный воронежский протоиерей Михаил Аполлосов писал в те годы: «Ни реформы прихода, ни реорганизация духовных школ не принесут существенной пользы, если духовенство будет оставлено в прежнем положении: бесправным, забитым, разрозненным, плохо обеспеченным... Должно быть улучшено правовое положение духовенства. Неся тяжелую и ответственную службу государству, составляя надежную его опору и представляя из себя полезную часть общества, духовенство не пользуется теми правами и преимуществами, какими по справедливости должно бы пользоваться. И в этом случае к духовенству не прилагается той мерки, какая существует для всех остальных членов государственной семьи» . Как видно из слов воронежского священника, правовое положение духовенства было далеко не безупречным.

Что же вызывало недовольство духовенства? Прежде всего, проблемы, связанные со статусом приходов, не имевших прав юридического лица. Архиепископ Воронежский Анастасий (Добрадин) в 1905 г. в своем «Отзыве по вопросу о церковной реформе» отмечал необходимость скорейшего изменения статуса прихода: «Прежде всего, в представленных духовенством докладах и на совещании признано необходимым предоставить приходу права юридического лица»[153] [154]. О том же писал и П. В. Никольский. По мнению последнего, приходы непременно должны были получить права юридического лица, а именно: наравне с другими правоспособными категориями населения приобретать недвижимую собственность, устраивать под председательством настоятелей собрания для обсуждения церковно-приходских нужд, представлять ходатайства местному епархиальному начальству по вопросу о назначении священников на свободные места и т.д.[155] «Приход - это «юридическое лицо, но не мелкая земская единица»[156].

Священник Михаил Аполлосов, как бы резюмируя мнение воронежского духовенства по этому вопросу, сетовал: «Общественные и сословные учреждения других ведомств пользуются, например, правом беспрепятственного приобретения и отчуждения недвижимой собственности; учреждения духовного ведомства этим правом не пользуется: в каждом частном случае необходимо испрашивать

157

высочайшее соизволение» .

Вызывала недовольство Воронежского духовенства и 431 статья IX т. СЗРИ, налагавшая ограничения священно-церковнослужителям на занятие торговлей и некоторыми иными финансовыми операциями . Очевидно, что в основание этой статьи легло 17 правило Первого Вселенского Собора, которое гласит: «Взимающий рост с данного взаем, или иной оборот дающий сему делу, или половинного роста требующий, или нечто иное вымышляющий ради постыдной корысти, таковой да будет извергаем из клира и чужд духовного сословия»[157] [158] [159] [160]. Данное правило неоднократно повторялось и в постановлениях других соборов. Вошло оно и в СЗРИ в виде 431 статьи. В середине XIX века среди духовенства стали высказываться недовольства данным правилом. С точки зрения архиепископа Воронежского Иосифа (Богословского), 431 статья не могла быть не признана стеснительной, так как само правительство давало духовенству землю в количестве 33 десятин на штат . По мысли архиерея, если власть предоставляла землю священно- церковнослужителям, то это само собой подразумевало возможность заниматься торговлей, например, продавать сельскохозяйственную продукцию и т.п. А если так, то почему же в СЗРИ находилось правило, запрещавшее это делать? На лицо было явное противоречие между положениями Свода Законов.

Воронежские клирики выражали недовольство и в связи с недостаточной правовой защищенностью своей служебной деятельности. Имперское законодательство не предусматривало юридической защиты священника от целого ряда возможных нарушений со стороны прихожан. Если крестьянин отказывался платить за совершенную требу, то священник не имел возможности пожаловаться на это, попытаться вернуть себе средства. Требоисполнение для многих клириков являлось основным источником существования. Недостаточная прозрачность процедуры получения средств с данного вида доходов создавала существенные трудности духовенству. Протоиерей Михаил Аполлосов писал: «И частные лица и целые корпорации других ведомств имеют право требовать исполнения обязательств, данных другими лицами в пользу их, и, в случае надобности, обращаются к содействию судебной и административной власти, - духовенство этим правом не пользуется, ему воспрещено обращаться за содействием к гражданской власти в случае неисполнения прихожанами данных ими приговоров об обеспечении причтов содержанием»[161]. В условиях скудного материального состояния большинства воронежского духовенства нетрудно понять, почему данная проблема вызывала недовольство священнослужителей.

На практике клирики нередко сталкивались с тем, что определенные права духовенства, декларировавшиеся в одном законодательном источнике, в другом фактически отменялись. Так, по закону представители церковного клира имели право рубки дров в лесах, принадлежавших крестьянским обществам тех приходов, где они состояли на службе. На деле же им было воспрещено осуществлять свое право без добровольного согласия на то прихожан[162].

Еще одной проблемой, обсуждавшейся воронежскими священнослужителями, был вопрос о соответствии целого ряда канонических норм реалиям жизни Российской империи в пореформенный период. Дело в том, что многие нормы церковного права проистекали из средневековых источников, принятых в совершенно других исторических и социальных условиях. Как уже было показано выше, канонические положения нередко вступали в противоречие со светским законодательством. Воронежское духовенство на благочиннических съездах начала XX века высказывало мнение о необходимости изменений в канонической сфере церковного законодательства: «Признано необходимым, чтобы будущий собор пересмотрел канонические постановления, определяющие жизнь христиан, так
как многие из них неприменимы к современной жизни»[163] [164]. Предлагалось издать особый сборник законов, в котором бы содержались пересмотренные и реально действовавшие канонические нормы и правила. В сборник должны были войти пункты, точно определявшие проступки лиц духовного звания и мирян, а также основания, по которым и тех и других следовало привлекать по духовному су-

164


В справедливости применения некоторых средневековых канонических правил в условиях второй половины XIX - начала XX века сомневались не только рядовые клирики Воронежской епархии, но и священноначалие. Так, архиепископ Воронежский Иосиф (Богословский) писал в Синод: «Духовенство должно соблюдать чистоту нравственной жизни, но много бывает случаев, что священнослужитель, полный жизни и силы, в первый же год своего служения лишается жены своей. Бывают в Воронежской епархии и такие случаи, что ищущий священства тотчас после брака отправляется для рукоположения, но по восприятии таинства священства, возвращаясь в свою квартиру, встречает письмо о смерти жены своей»[165]. Архипастырь подвергал сомнению вину данного несчастного священника, который, может быть, даже и не успел прожить с супругой ни одного дня. При этом каноническое правило, вынуждавшее священника либо принять монашество, либо сложить с себя сан, нашло, как сетовал на этот счет преосвященный, продолжение и в светском законодательстве. Статья 428 IX Т. СЗРИ ограничивала лиц, с которых даже по независящим от них причинам слагался сан, в возможности найти себе достойное место на гражданской или военной службе[166]. Поэтому архиерей предлагал пересмотреть некоторые гражданские и канонические нормы с целью улучшения правового положения духовенства.

Мысль о необходимости смягчения канонического права церкви разделяли и многие воронежские священнослужители. Это выяснилось при обсуждении на
благочиннических съездах проекта преобразований, готовившегося к будущему Поместному собору. Как отмечал архиепископ Воронежский Анастасий (Добра- дин): «Высказано было желание, чтобы от лиц, желающих принять священный сан, не требовалось обязательное вступление в брак, по крайне мере по достиже-

167

нии ими канонического, то есть тридцатилетнего возраста» .

Значимым и вместе с тем так и не решенным до конца вопросом было правовое разграничение обязанностей старост и настоятелей приходских церквей. Между священнослужителями и церковными старостами иногда возникали конфликты, связанные с попытками последних взять управление приходом под свой единоличный контроль. Большинство старост, по отзывам благочинных, добросовестно исполняли свои обязанности, однако, как отмечалось в епархиальном отчете за 1906 г., «между ними также были и такие, которые не подчинялись требованиям означенной инструкции (имеется в виду инструкция церковным старостам 1890 г. издания - С. И.), считали себя единоличными неограниченными распределителями и хозяевами церковного имущества и позволяли распоряжаться оным в ущерб интересам церкви»[167] [168]. Особенно ярко данная проблема проявилась в годы Первой русской революции, когда деятельность некоторых старост окончательно вышла из-под контроля духовных властей. Так, в 1905 г. в церквях сел Турово Нижнедевицкого уезда, Хреновое и Рождественская Хава Воронежского уезда, Хлевное и Пады Задонского уезда, Ливенка Бирюченского уезда, Филиппенково Павловского уезда, Сериково и Меловое Богучарского уезда старосты отказались предоставлять установленные взносы на духовно-учебные заведения и прочие епархиальные потребности. Вместо этого собранные с приходов средства они использовали на финансирование местных эсеровских крестьянских братств и союзов. После того как священноначалие издало распоряжения об увольнении их с должности, жители обозначенных селений отказались избирать на вакантные мес
та новых кандидатов[169]. Иногда подобные ситуации удавалось разрешать с помощью разъяснительных бесед, а иногда и путем «временного закрытия храма для богослужений с перемещением членов клира в другие приходы»[170] [171] [172].

Недостаточно четкое правовое разграничение обязанностей старост и пересекающихся с ними компетенций настоятелей порой приводило к злоупотреблениям. Священник Илья Соколов в жалобе архиерею описывал ситуацию, как церковный староста его храма Сафонов однажды попытался обосновать растрату церковных средств покупкой якобы дорогих швейцарских часов фирмы Hy Moser & Cie. Когда священник увидел висевшие на стене причтового дома часы, то без труда определил, что хронометр был явно отечественного производства, тем более что на циферблате крупными буквами виднелась надпись «Братья Четуновы. Москва». Клирик сетовал: «Часы сильно подержаны. Раньше они долго висели в доме Сафонова. Оценивать их трудно. Они идут дня два, а на третий останавливаются. Чинили. Не помогает» . Архиерей Анастасий (Добрадин) выступал за пересмотр полномочий церковных старост. Поместный собор, по его мнению, должен был внести в Инструкцию церковным старостам соответствующие изменения.

Противоречия светского и духовного права, содержавшиеся в СЗРИ, наглядно проявлялись и в вопросе избрания старост бесприходных церквей (например, кладбищенских). По закону старосты таких храмов должны были избираться городскими думами . Кандидатуры, выдвигаемые думой, не всегда удовлетворяли интересам духовных консисторий. В Воронежской епархии был случай, когда борьба за кандидата на должность старосты переросла в скандал между городской думой и консисторией. По определению епархиального начальства от 23 сентября 1886 г. церковного старосту Митрофановской кладбищенской церкви города Бирюч Петра Петровича Крикловенского уволили в связи с истечением срока его
служебных полномочий. Благочинный, протоиерей Алексеевский, составил список кандидатов (на основании предложений духовенства кладбищенской церкви). Однако городская дума отказалась проводить выборы старосты, заявив, что они будут проведены только после того, как консистория уберет с должности настоятеля кладбищенской церкви священника Владимира Прозорского, неугодного думе. Духовная консистория решила пойти на своего рода компромисс, предложив городской управе провести совместные выборы старосты из вновь составленного списка. Никакой положительной реакции со стороны светской власти не последовало. В 1887 г. дума односторонне в качестве ктитора (то есть старосты) выбрала неизвестного духовенству отставного подпоручика Ивана Бажанова, «который

173

между тем в списке кандидатов не значился» .

Началась длительная трехлетняя перепалка между духовной консисторией и Бирюченской городской управой, вылившаяся в спор о том, кого и как следовало назначать на должность церковных старост в бесприходные церкви. Спор удалось разрешить только после обращения в Воронежское губернское по городским делам присутствие, которое в конечном счете приняло сторону думы . Нелепость ситуации заключалась в том, что старосту церкви выбирали без учета интересов самой церкви, однако, при этом подобное положение вещей было признано вполне законным.

Церковное и светское начала в законодательстве пересекались и в вопросе духовного суда. Священнослужители, совершавшие те или иные проступки, подвергались духовному или светскому суду в зависимости от тяжести нарушений. Ведению духовного суда подлежали преступления канонического характера, ведению светского - уголовные дела. Необходимо отметить, что случаев, когда духовные лица подвергались уголовным наказаниям, имелось крайне мало. По мнению архиерея Анастасия (Добрадина), поведение священнослужителей Воронежской епархии, их нравственный облик в целом не вызывал претензий. Большая [173] [174] часть проступков носила духовный характер. Так, например, из 1 249 священников, 223 дьяконов и 1 216 псаломщиков, состоявших на штатных должностях в 1912 г., подверглись духовному суду 40 священников, 12 дьяконов, 29 псаломщиков, то есть около 2,5 % от общего числа клириков. Из них признаны виновными и подвергнуты наказанию были 17 священников, 8 дьяконов, и 20 псаломщиков. Почти все обвинительные приговоры (33) касались нетрезвого образа жизни и только 12 распространялись на остальные нарушения: притязательность, грубое поведение и др. В 1913 г. церковному суду подверглось 65 священников, 4 дьякона, 26 псаломщиков. Виновными, согласно произведенным расследованиям, оказались 17 священников, двое из которых за нетрезвость и «соединенное с нею неблагоповедение» подверглись низведению до должности причетника, 3 отправились в монастырь на исправление, 12 подверглись денежному штрафу, выговорам и внушению. Двое злоупотреблявших спиртным дьяконов также подверглись наказаниям: одного отправили за штат, другого низвели в псаломщики. Что касается псаломщиков, то из 12 нарушителей благочиния 1 уволили из духовного звания за нецеломудрие, 3 за нетрезвость уволили с должности, 4 за те же проступки поселили для исправления в монастыре и еще 4, менее упорных нарушителей, подвергли внушениям и выговорам[175] [176] [177]. Положительно отзывался о поведении воронежских клириков и архиепископ Тихон (Никаноров), в отчете за 1914 г. отмечавший: «Каких-либо особенных проступков и преступлений в жизни духовенства не наблюдалось» .

Если же клирики все-таки совершали тяжкие преступления, то расследование проводили как духовные, так и светские следственные комиссии. Так, например, в августе 1909 г. двое псаломщиков Бобровского уезда Валериан Орлов и Валериан Проскуряков (псаломщики были двоюродными братьями) совершили разбойное нападение на торговца кумысом татарина Хайбуллу Ченышева. Угрожая Ченышеву и его семье расправой (преступники имели револьвер), псаломщи
ки требовали выдать им 100 руб. денег. После того как хозяева отказались отдавать деньги, псаломщики начали «бушевать», громя все, что попадалось им под руки. Крестьяне, услышав крики о помощи, обезвредили нападавших, связали, а затем передали властям . Дело о псаломщиках расследовалось светским и церковным судами.

В 1912 г. псаломщик слободы Юдиной Острогожского уезда Александр Васильев во время ссоры, находясь в нетрезвом состоянии, убил крестьянина Стефана Галушкина. Духовный суд лишил его должности псаломщика. Острогожский окружной суд приговорил церковнослужителя к тюремному заключению сроком на 1 год с лишением некоторых гражданских прав[178] [179].

В том же году псаломщик села Новая Аленка Коротоякского уезда Александр Мануйлов попытался убить своего настоятеля - священника Иоанна Попова и его жену. Преступление совершить не удалось. Дело разбиралось как духовным, так и светским судом. Выяснилось, что поступок псаломщика объяснялся крайне тяжелым материальным положением, в котором он оказался благодаря всяческим притеснениям со стороны священнослужителя. И окружной суд и духовная власть оправдали церковнослужителя. Однако духовный суд «для раскаяния и очищения совести» отправил Мануйлова на 2 месяца в монастырь[180] [181].

Двойному суду подвергся и священник Преображенской церкви села Бутур- линовка Иоанн Игнатов. В 1911 г. клирик не выполнил свои обязанности по принятию присяги у новобранцев. Духовный и светский суды расследовали причину неявки духовного лица на мероприятие. Выяснилось, что это произошло по недоразумению (Игнатов перепутал время состоявшейся присяги). Однако духовный суд определил поставить священнику на вид «несвоевременное исполнение распоряжений благочинного с предупреждением при этом, что повторение подобных поступков повлечет за собою более строгое наказание» .

Для духовного лица, совершившего проступки, предусматривалась система наказаний, подразумевавшая разного рода взыскания в зависимости от тяжести совершенного нарушения. В качестве примера того, как данная система работала, ниже мы рассмотрим историю снятия сана со священника Богородицкой церкви города Воронежа Иоанна Долгополова.

В 1902 г. в храме во время богослужения клирик «тяжело оскорбил» церковного сторожа Капитона Сперу «с дозволением после того еще крайне неблаговидной сделки по укрывательству сего оскорбления, чем так сильно уронил он пред прихожанами свое пастырское достоинство» . Духовный суд подверг иерея наказанию - отправке для исправления в монастырь сроком на 2 недели. После этого клирика определили на новое место служения под чуткий надзор благочинного, который каждые полгода должен был отсылать в консисторию отчет о поведении надзираемого. Но Долгополов продолжал упорствовать, не желая исправляться. Согласно отзывам благочинного, богослужение он исполнял без должного благоговения и страха Божьего, со Святыми Дарами обращался неаккуратно и «отбрасывал просфоры, подаваемые на проскомидии, если при них приложено не более копейки»[182] [183] [184]. После того как отрицательный отчет поступил в консисторию, священноначалие приняло решение низвести нерадивого клирика в псаломщики. Но и в должности чтеца Долгополов продолжал вести себя неподобающе священ- но-церковнослужителю. Епархиальное начальство провело негласное дознание и выяснило, что Долгополов грубо обращался со своей женой, настроил против нее детей и старался «всячески притеснять ее». Все это в совокупности явилось осно-

184

ванием для снятия со священнослужителя сана .

Духовный суд также рассматривал дела, связанные с добровольным желанием клириков покинуть ведомство православного исповедания. Священнослужитель, намеревавшийся сложить с себя сан и выйти из духовного сословия, должен был знать, что подобное решение могло повлечь за собой ряд значительных

последствий: трудности в перемещении, трудоустройстве и т.д. После того как желавший снять с себя сан объявлял об этом священноначалию, к нему прикреплялся отец-увещеватель, то есть священник, который в течение трех месяцев должен был испытывать, действительно ли намерение клирика вызвано серьезными духовными причинами или же являлось плодом необдуманной бравады. Если в течение трех месяцев оказывалось, что намерение духовного лица непоколебимо, то дело с разрешения архиерея отправлялось на рассмотрение в Синод. Именно так в 1906 г. поступил тридцатипятилетний священник Троицкой церкви села Краснополье Богучарского уезда Петр Федоров, решивший уйти из духовного ведомства и поступить на юридический факультет Харьковского императорского университета. Так как за время несения церковного послушания никаких нареканий клирик не имел, ему предоставили право поступления на государственную должность ранее установленного законом десятилетнего срока со дня сложения


сана

Существенным недостатком, мешавшим работе церковного суда, являлось отсутствие в законодательстве четко выраженного положения о порядке отводов духовных следователей. Обвиняемый мог (в Воронежской епархии такие случаи имели место) по тем или иным причинам дать отвод священнослужителю, исполнявшему должность следователя. Духовная консистория была обязана рассмотреть отвод, а это, в свою очередь, затягивало исследование обстоятельств преступления, что мешало установлению истины по делу. Рассмотрение отвода длилось минимум 2-3 месяца, в течение которых консистория приостанавливала следствие. Вот почему Воронежская духовная консистория совместно с присутственными учреждениями других епархий выступала за введение положения, по которому рассмотрение отвода не предполагало автоматической остановки дела. Святейший Синод указом от 24 октября 1886 г. принял такое постановление . [185] [186] [187]

Конечно, было бы совершенно несправедливо утверждать, что светское законодательство имело лишь одни недостатки, затруднявшие нормальную деятельность приходских священников. Нередко в спорных юридических вопросах власть занимала сторону духовенства. Так произошло в споре между воронежскими купцами и настоятелями храмов по поводу прав на торговлю парафиновыми свечами. Купцы-торговцы парафиновыми свечами создавали значительную конкуренцию епархиальному свечному заводу, производившему свою продукцию из чистого воска. Духовенство нередко обращалось с просьбами о запрете продажи парафиновых свечей для богослужебного пользования убытков епархиальному свечному заводу и нанесения очевидного вреда здоровью молящихся. Городские думы, в компетенции которых находился данный вопрос, старались принимать сторону священнослужителей. 15 февраля 1888 г. Богучарская управа запретила «как местным, так ровно и со стороны являющимся торговцам производить в лавках, домах и на площадях города Богучара продажу парафиновых и с примесью других веществ свечей церковной формы, кроме приготовленных из чистого пчелиного воска, а также возжигать их пред святыми иконами и в других местах внутри церквей»[188]. Подобные решения были приняты так же Бирюченской, Бобровской, Задонской, Коротоякской и Острогожской городскими думами[189].

Естественно, что запрет на торговлю парафиновыми свечами вызвал недовольство местных купцов, которые в числе 19 человек подали жалобу на имя губернатора. Торговцы Бухонов, Попов, Мунин и др. полагали, что прекращение фабричного производства не входило в ведение городских дум, а значит являлось незаконным. Дело переросло в затянувшуюся на несколько лет тяжбу между купцами с одной стороны и духовной и светской властями с другой. Последние пригласили на свою сторону санитарного врача. Следует сказать, что врач со всей убедительностью, используя современные на тот момент достижения медицинской науки, доказывал, что «человек есть главный источник порчи воздуха, кото
рый он заражает своим дыханием, испарениями и разными выделениями»[190]. В докладе санитарного врача указывалось, что «взрослый человек в час выдыхает 16 кубических футов воздуха. Две стеариновые свечки портят воздух приблизительно настолько, насколько портит его один взрослый человек... Церезин портит воздух еще сильнее. Так как воск при горении поглощает меньше кислорода, то его только и следует использовать при богослужениях»[191].

Подобные доводы показались купцам недостаточно убедительными. Они подали жалобу в Сенат. Но Сенат был непреклонен: «Обязательные для городских жителей постановления, которые изданы городской Думой с соблюдением законности, не могут подлежать обжалованию со стороны частных лиц, вследствие чего жалобы купцов не подлежат рассмотрению[192].

Преобразования, произошедшие во второй половине XIX века в стране, естественно, не могли не сказаться и на церкви. Реформы, инициированные правительством Александра II, закономерно должны были повлиять на правовое положение православного духовенства. Власть видела в священно-церковнослужи- телях свою идеологическую опору, инструмент, призванный проповедовать идеи уважения к монархии и традиционным для империи ценностям. Для того чтобы духовенство могло реализовывать возложенную на него миссию, следовало яснее обозначить права и обязанности последнего. Прежде всего, государство стремилось разрушить сословную замкнутость духовенства, препятствовавшую вхождению в сословие новых людей, желавших полностью посвятить себя служению православной церкви. Формально сделать это удалось. Принятые законы предоставили представителям всех сословий право поступать в духовные школы, равно как и дали возможность детям священнослужителей выходить в светское звание. Однако, несмотря на то что правовое положение воронежского (как и всего российского в целом) приходского духовенства претерпело определенные, в некотором отношении значительные, изменения во второй половине XIX века, оно все
равно оставалось одной из проблемных сторон жизни священно-церковнослужи- телей. Между реальной действительностью и юридическими нормами, отраженными как в светском, так и в церковном законодательстве, существовало множество противоречий. Рядовые священнослужители сталкивались с несовершенством российского законодательства в повседневной жизни. Недостаточная правовая защищенность, несоответствие многих юридических норм новым социальным условиям пореформенного времени часто вызывали недовольство православных клириков.

<< | >>
Источник: Иконников Сергей Анатольевич. ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА XX ВЕКА. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА. 2015

Еще по теме §2. Правовое положение приходского духовенства:

  1. ГЛАВА I. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ И ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ВОРОНЕЖСКОГО ПРИХОДСКОГО ДУХОВЕНСТВА
  2. §3. Материальное обеспечение приходского духовенства
  3. §4. Воронежское приходское духовенство и Г осударственная дума
  4. §4. Пенсионное обеспечение приходского духовенства. Благотворительные попечительства епархии
  5. ГЛАВА III. ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВОРОНЕЖСКОГО ПРИХОДСКОГО ДУХОВЕНСТВА
  6. Иконников Сергей Анатольевич. ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX - НАЧАЛА XX ВЕКА. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА, 2015
  7. Глава II. Международно-правовое регулирование деятельности командиров, юридических советников, медицинского персонала и духовенства в условиях современных вооруженных конфликтов
  8. 2.1. Правові норми Єфремівської Кормчої, що регулюють правовідносини вищого духовенства
  9. 2.2 Правові норми, що регулюють правовідносини нижчого духовенства, причетників та монахів
  10. § 1. Международно-правовые основы правового положения лиц осужденных к лишению свободы
  11. §1. Общественно-политическая тематика в проповедях воронежского духовенства
  12. ГЛАВА II. ПРОСВЕТИТЕЛЬСКОЕ СЛУЖЕНИЕ ДУХОВЕНСТВА ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ
  13. Материально-правовые и процедурно-правовые положения о предоставлении природных объектов в целях строительства (общая характеристика)
  14. § 6. Правовое положение.
  15. 2.1. Правове положення кредиторів і боржника
  16. §3. Правовое положение участников финансово-промышленной группы
  17. §3. Участие детей духовенства в общественно-политическом движении. История волнений в Воронежской духовной семинарии
  18. 2.2. Правове положення розпорядника майна боржника